rhyme_addict: (Default)
Когда писать и не о чем, и нечем -
пойми, не покидая кабинет:
процесс самопознания конечен
как скважина, где нефти больше нет.
Простор меж ординатой и абсциссой
не заполняют мысли и дела.
Тебя, стократ подопытную крысу,
смели метлой с предметного стекла.
Сменились пары джинсов и сандалий,
и Рождеством сменилось Рождество...
Священными, к несчастию, не стали
писания твои ни для кого.
Молчи. На животе не рви рубаху.
Прими несостоятельность, как долг.
А то чуть-чуть - и долбанут с размаху
по пальцам пианисту, чтоб умолк.
Холодным оставайся, словно иней
на каменных январских деревах...
Процесс самопознания отныне
в публичных не нуждается словах.

Устав

Jan. 12th, 2009 08:59 am
rhyme_addict: (Ia with wings)
Когда мы прошепчем усталое: "Хватит!", когда промахнемся в последнюю лузу, когда мы поймем, что наш катет не катит на самую плёвую гипотенузу, когда от надежды - ни маленькой крохи, и вышел из строя посадочный модуль, когда на виду у стоящих поодаль мы, воздух глотнув, захлебнемся на вдохе, когда нас отключат за все неуплаты, навряд ли сюрпризом окажется, если к нам с неба опустится некто крылатый, вальяжней покойного Элвиса Пресли. Глаза его будут - два черных колодца. Он скажет: "Вам, братцы, придется несладко..." и розовой ручкой в младенческих складках возьмет нас в охапку - и в небо взовьется, где ветер и ветер, лишенный мотива, а равно и ритма, безвкусный и пресный. Мы будем при этом бесплотны на диво, хотя по другим ощущеньям - телесны. Не чувствуя больше душевную смуту, мозги ожиданием горя не пудря, пробьем облаков купидоновы кудри и к месту прибудем. Минута в минуту.

Нас встретят. Не то чтобы с помпой особой, не то чтоб торжественным залпом салюта. Посмотрят в глаза без любви и без злобы: все крайности эти - другому кому-то. А нам и не надо, и мы не в обиде. Все рядышком - в белом, как в сахарной вате: в цивильном костюме, врачебном халате... Вон с яблочком Ньютон. Вон с лирой Овидий. За то, что мы в жизни страдали немало, за то, что мы люди особого склада, мы будем решением ревтрибунала приписаны к раю скорее, чем к аду. Наморщат апостолы важные лики, красиво расправив свои аксельбанты, и выдадут, сердце скрепя, интенданты нам белое, летнее (тоги? туники?). И скажут при этом: "Тут дело такое... Не надо волнений. Забудьте печали. Мы вас не одарим кайлом и киркою - не этим вы жизни свои наполняли. Есть метод получше остаться при деле, уж коль вам милее свободные темы. Итак, решено: занимайтесь лишь тем вы, чем в жизни всегда заниматься хотели. Забудьте о бедах, о тягостном быте, о голоде, холоде, ночи кромешной... Одно только вы на носу зарубите: здесь рай, господа. Вы должны быть безгрешны."

А ты был с изъяном. И я был с изъяном, с душой не светлее озерного ила. Но что же нам делать, коль делать нельзя нам того, что при жизни естественным было?! Беседуем ночью с дырою озонной, внимаем рассудку, приказу, резону; поскольку попала в запретную зону любовь наряду с проявленьями оной. Тельца бы зажарить, отменного овна, и этим наесться от пуза, на славу... Но чревоугодие - тоже греховно и нам недоступно согласно Уставу. Порою отчаянно хочется выпить, забыв про запреты, забив на запреты, отведать из мимо несущейся Леты, отравленной, как под Чернобылем Припять. Нельзя нам избытка. Нельзя перехлёста: не крикнешь, не взвоешь, не прыгнешь с балкона... Остались стихи, а точней - рифмоплётство. Конечно, убого, но в рамках закона. Всё трепетней рифмы, а текст - непролазней, и время - как белка: по кругу, по кругу... Мы пишем стихи и читаем друг другу, не в силах взаимной унять неприязни. От скуки заводим невнятные споры, мотаем бессмысленно пряжу столетий...

Вне жизни и смерти, без точки опоры, стихи - словно мертворождённые дети.

Устав

Jan. 12th, 2009 08:59 am
rhyme_addict: (Ia with wings)
Когда мы прошепчем усталое: "Хватит!", когда промахнемся в последнюю лузу, когда мы поймем, что наш катет не катит на самую плёвую гипотенузу, когда от надежды - ни маленькой крохи, и вышел из строя посадочный модуль, когда на виду у стоящих поодаль мы, воздух глотнув, захлебнемся на вдохе, когда нас отключат за все неуплаты, навряд ли сюрпризом окажется, если к нам с неба опустится некто крылатый, вальяжней покойного Элвиса Пресли. Глаза его будут - два черных колодца. Он скажет: "Вам, братцы, придется несладко..." и розовой ручкой в младенческих складках возьмет нас в охапку - и в небо взовьется, где ветер и ветер, лишенный мотива, а равно и ритма, безвкусный и пресный. Мы будем при этом бесплотны на диво, хотя по другим ощущеньям - телесны. Не чувствуя больше душевную смуту, мозги ожиданием горя не пудря, пробьем облаков купидоновы кудри и к месту прибудем. Минута в минуту.

Нас встретят. Не то чтобы с помпой особой, не то чтоб торжественным залпом салюта. Посмотрят в глаза без любви и без злобы: все крайности эти - другому кому-то. А нам и не надо, и мы не в обиде. Все рядышком - в белом, как в сахарной вате: в цивильном костюме, врачебном халате... Вон с яблочком Ньютон. Вон с лирой Овидий. За то, что мы в жизни страдали немало, за то, что мы люди особого склада, мы будем решением ревтрибунала приписаны к раю скорее, чем к аду. Наморщат апостолы важные лики, красиво расправив свои аксельбанты, и выдадут, сердце скрепя, интенданты нам белое, летнее (тоги? туники?). И скажут при этом: "Тут дело такое... Не надо волнений. Забудьте печали. Мы вас не одарим кайлом и киркою - не этим вы жизни свои наполняли. Есть метод получше остаться при деле, уж коль вам милее свободные темы. Итак, решено: занимайтесь лишь тем вы, чем в жизни всегда заниматься хотели. Забудьте о бедах, о тягостном быте, о голоде, холоде, ночи кромешной... Одно только вы на носу зарубите: здесь рай, господа. Вы должны быть безгрешны."

А ты был с изъяном. И я был с изъяном, с душой не светлее озерного ила. Но что же нам делать, коль делать нельзя нам того, что при жизни естественным было?! Беседуем ночью с дырою озонной, внимаем рассудку, приказу, резону; поскольку попала в запретную зону любовь наряду с проявленьями оной. Тельца бы зажарить, отменного овна, и этим наесться от пуза, на славу... Но чревоугодие - тоже греховно и нам недоступно согласно Уставу. Порою отчаянно хочется выпить, забыв про запреты, забив на запреты, отведать из мимо несущейся Леты, отравленной, как под Чернобылем Припять. Нельзя нам избытка. Нельзя перехлёста: не крикнешь, не взвоешь, не прыгнешь с балкона... Остались стихи, а точней - рифмоплётство. Конечно, убого, но в рамках закона. Всё трепетней рифмы, а текст - непролазней, и время - как белка: по кругу, по кругу... Мы пишем стихи и читаем друг другу, не в силах взаимной унять неприязни. От скуки заводим невнятные споры, мотаем бессмысленно пряжу столетий...

Вне жизни и смерти, без точки опоры, стихи - словно мертворождённые дети.
rhyme_addict: (Sad Ia under rain)
...эх, был бы стих - удар, звучащий: "Нате вам!", а каждый слог - сиреною: "Подъем!"... Хочу о коллективном бессознательном, но всё равно выходит о своем. Был искренен (то более, то менее), но разве в том виновен я вполне, что личные мои местоимения порою применимы не ко мне? И вновь в финалах текстов вижу то, с чего когда-то так задорно начинал... Любил идти от частного - до общего, но проиграл и не попал в финал. Ведь спели до меня: "Гори, гори, моя звезда!", причем задолго до меня... Поэты, словно кофе, растворимые, рождаются, как сполохи огня: березки, канделябры и соцветия, любови, акияны да моря... Лихие кубометры бессюжетия - чем не стезя? - да только не моя. Не то чтоб я - свидетель обвинения; кто я такой, чтоб грозно обличать? Но право на бесхитростное мнение мне ближе, чем молчания печать.

Коль высказаться мне еще не поздно, я взнуздаю застоявшихся коней. В чужой душе - потемки. Ночь беззвездная. Кто я такой, чтоб что-то знать о ней? Отнюдь не поверяю истин спорами; кругом полно неведомого мне... И не гожусь я в Юнги с Кьеркегорами; не примеряю фрейдовы пенсне. А ежели ищу - так только мира я; зарыто в землю острие копья. Зажим и скальпель, души препарируя, не попрошу у подмастерий я. В другие судьбы с носорожьей грацией не суну любопытствующий нос. Дай бог с самим собою разобраться бы, найдя ответ хоть на один вопрос.

Отдав другим сонеты, оды, тристии (пусть будоражат кровь и дух пьянят), я сам пишу одни лишь эго-истины - простые, как мычание ягнят. Пишу с себя, да так и будет далее, пускай судьба мне попадать впросак - не для меня туника и сандалии да миртовый веночек в волосах. И я не оптимист. Скорей, признаться, я - отчаяннейший скептик, господа. Восторженной и бодрой интонации вам от меня не слышать никогда. Я не певец чужого, заоконного, и только сам себе властитель дум... Скорее, рецептура желчегонного, чем сладкий мед или рахат-лукум. Не вижу свет. Лишь иногда - мерцание. Любя покой души да тишь аллей, я аллергичен к знакам восклицания. Мне знаки вопрошения милей. Пишу о том, как мы себя истратили, безбожно постаревшие юнцы...

И если у ТАКОГО есть читатели -
они мне братья.
Сестры.
Близнецы.
rhyme_addict: (Sad Ia under rain)
...эх, был бы стих - удар, звучащий: "Нате вам!", а каждый слог - сиреною: "Подъем!"... Хочу о коллективном бессознательном, но всё равно выходит о своем. Был искренен (то более, то менее), но разве в том виновен я вполне, что личные мои местоимения порою применимы не ко мне? И вновь в финалах текстов вижу то, с чего когда-то так задорно начинал... Любил идти от частного - до общего, но проиграл и не попал в финал. Ведь спели до меня: "Гори, гори, моя звезда!", причем задолго до меня... Поэты, словно кофе, растворимые, рождаются, как сполохи огня: березки, канделябры и соцветия, любови, акияны да моря... Лихие кубометры бессюжетия - чем не стезя? - да только не моя. Не то чтоб я - свидетель обвинения; кто я такой, чтоб грозно обличать? Но право на бесхитростное мнение мне ближе, чем молчания печать.

Коль высказаться мне еще не поздно, я взнуздаю застоявшихся коней. В чужой душе - потемки. Ночь беззвездная. Кто я такой, чтоб что-то знать о ней? Отнюдь не поверяю истин спорами; кругом полно неведомого мне... И не гожусь я в Юнги с Кьеркегорами; не примеряю фрейдовы пенсне. А ежели ищу - так только мира я; зарыто в землю острие копья. Зажим и скальпель, души препарируя, не попрошу у подмастерий я. В другие судьбы с носорожьей грацией не суну любопытствующий нос. Дай бог с самим собою разобраться бы, найдя ответ хоть на один вопрос.

Отдав другим сонеты, оды, тристии (пусть будоражат кровь и дух пьянят), я сам пишу одни лишь эго-истины - простые, как мычание ягнят. Пишу с себя, да так и будет далее, пускай судьба мне попадать впросак - не для меня туника и сандалии да миртовый веночек в волосах. И я не оптимист. Скорей, признаться, я - отчаяннейший скептик, господа. Восторженной и бодрой интонации вам от меня не слышать никогда. Я не певец чужого, заоконного, и только сам себе властитель дум... Скорее, рецептура желчегонного, чем сладкий мед или рахат-лукум. Не вижу свет. Лишь иногда - мерцание. Любя покой души да тишь аллей, я аллергичен к знакам восклицания. Мне знаки вопрошения милей. Пишу о том, как мы себя истратили, безбожно постаревшие юнцы...

И если у ТАКОГО есть читатели -
они мне братья.
Сестры.
Близнецы.
rhyme_addict: (Ia with wings)


"Ни один человек не остров"

Джон Донн

Я проживаю на старом угрюмом складе. Полки, забитые хламом: тома, тетради, ржавые скрепки, скрипучие дыроколы - гильзы, пустые гильзы житейской школы. Тысяча лет с той поры, как о них забыли; время на полки обрушилось слоем пыли, истершейся вязью строчек в амбарной книге, связавших в одну охапку дела и миги... Я - здесь. И в ответе годы за боль в затылке, за джинна, который вечно живет в бутылке, за тусклые блики солнца, за воздух серый, пропахший, как воздух ада, золой и серой. Я - здесь. Я скопленье острых горячих точек, я кем-то забытый жрец, путевой обходчик, и я обхожу их - чего, непонятно, ради...

Я проживаю на старом угрюмом складе.

Я проживаю в ненужном большом музее, сам же собою записанный в ротозеи, сам же собою приставленный к обелискам, чтоб тосковать то на русском, то на английском. Я на мели, позабывший про порт приписки. Рядом со мной - компромиссный стаканчик виски. Всё под рукою: креслице, столик и ложе; если порой сумняшеся, то ничтоже. Зря ли судьбой я причислен для вящей пользы к тучным стадам извечно рожденных ползать?! Мог бы взлететь, но ведь разве ж удел не жалок: лбом колотиться в твердь потолочных балок?! Нет, мне сказали расчеты, что можно проще. В итоге - вполне конечна моя жилплощадь. Мой адрес - не Минск, не Бостон, не Вейк-ан-Зее.

Я проживаю в ненужном большом музее.

Раз уж сданы лишь на "двойки" и "тройки" тесты - всё, что осталось в запасе, зовется "тексты". Так, совокупности слов, запятые, точки. Их нарезаешь, как торт - и выходят строчки. И ведь не то чтобы радостно заниматься этою самою странною из сублимаций, а просто сидит внутри безымянный кто-то, настойчивый и привязчивый, как острота. Он же диктует, как будто диктуют сводку, он же ночами жестоко берет за глотку. Ежели так - то уже не до личных выгод, надо с вещами немногими - и на выход, на выход из складов всех да из всех музеев, где звезды висят, над миром свой свет рассеяв... Вот тут, наконец, внутри замолкает кто-то -

и всё. Это время вдоха. И время взлёта.
 

rhyme_addict: (Ia with wings)


"Ни один человек не остров"

Джон Донн

Я проживаю на старом угрюмом складе. Полки, забитые хламом: тома, тетради, ржавые скрепки, скрипучие дыроколы - гильзы, пустые гильзы житейской школы. Тысяча лет с той поры, как о них забыли; время на полки обрушилось слоем пыли, истершейся вязью строчек в амбарной книге, связавших в одну охапку дела и миги... Я - здесь. И в ответе годы за боль в затылке, за джинна, который вечно живет в бутылке, за тусклые блики солнца, за воздух серый, пропахший, как воздух ада, золой и серой. Я - здесь. Я скопленье острых горячих точек, я кем-то забытый жрец, путевой обходчик, и я обхожу их - чего, непонятно, ради...

Я проживаю на старом угрюмом складе.

Я проживаю в ненужном большом музее, сам же собою записанный в ротозеи, сам же собою приставленный к обелискам, чтоб тосковать то на русском, то на английском. Я на мели, позабывший про порт приписки. Рядом со мной - компромиссный стаканчик виски. Всё под рукою: креслице, столик и ложе; если порой сумняшеся, то ничтоже. Зря ли судьбой я причислен для вящей пользы к тучным стадам извечно рожденных ползать?! Мог бы взлететь, но ведь разве ж удел не жалок: лбом колотиться в твердь потолочных балок?! Нет, мне сказали расчеты, что можно проще. В итоге - вполне конечна моя жилплощадь. Мой адрес - не Минск, не Бостон, не Вейк-ан-Зее.

Я проживаю в ненужном большом музее.

Раз уж сданы лишь на "двойки" и "тройки" тесты - всё, что осталось в запасе, зовется "тексты". Так, совокупности слов, запятые, точки. Их нарезаешь, как торт - и выходят строчки. И ведь не то чтобы радостно заниматься этою самою странною из сублимаций, а просто сидит внутри безымянный кто-то, настойчивый и привязчивый, как острота. Он же диктует, как будто диктуют сводку, он же ночами жестоко берет за глотку. Ежели так - то уже не до личных выгод, надо с вещами немногими - и на выход, на выход из складов всех да из всех музеев, где звезды висят, над миром свой свет рассеяв... Вот тут, наконец, внутри замолкает кто-то -

и всё. Это время вдоха. И время взлёта.
 

rhyme_addict: (Default)

Отличаясь, как "Боинг" от "Сессны", мы на общей болтаемся леске;
мы - господ потерявшие слуги; отдаемся Фортуне за снедь.
Мы на свете не слишком уместны - инородней берсерка в бурлеске.
Приходите в Кунсткамеру, други. Приходите на нас посмотреть.

Развлекайтесь. Забудьте о спорах. Жжет ладони накопленный дёготь.
Издевайтесь, не ждите антракта, здесь висит разрешающий знак...
Мы - гарантия кассовых сборов. А таблички "Руками не трогать!"
провоцируют жажду контакта у особо активных зевак.

От лица сочиняющих в рифму, молодой ли поэт или старый,
начинающий он или крупный, костерок ли в душе иль зола -
обращаюсь, как Павел к Коринфу; обращаюсь, как деньги в товары:
мы презренны, но мы не преступны; мы смешны, но не делаем зла.

Не хватает хороших манер вам и немного терпимости к строчкам...
А ведь нам не нужны эполеты и сиянье жемчужных корон.
Нас не надо словами по нервам и не надо ногами по почкам.
Господа, мы всего лишь поэты. Стая белых безвредных ворон.

 

rhyme_addict: (Default)

Отличаясь, как "Боинг" от "Сессны", мы на общей болтаемся леске;
мы - господ потерявшие слуги; отдаемся Фортуне за снедь.
Мы на свете не слишком уместны - инородней берсерка в бурлеске.
Приходите в Кунсткамеру, други. Приходите на нас посмотреть.

Развлекайтесь. Забудьте о спорах. Жжет ладони накопленный дёготь.
Издевайтесь, не ждите антракта, здесь висит разрешающий знак...
Мы - гарантия кассовых сборов. А таблички "Руками не трогать!"
провоцируют жажду контакта у особо активных зевак.

От лица сочиняющих в рифму, молодой ли поэт или старый,
начинающий он или крупный, костерок ли в душе иль зола -
обращаюсь, как Павел к Коринфу; обращаюсь, как деньги в товары:
мы презренны, но мы не преступны; мы смешны, но не делаем зла.

Не хватает хороших манер вам и немного терпимости к строчкам...
А ведь нам не нужны эполеты и сиянье жемчужных корон.
Нас не надо словами по нервам и не надо ногами по почкам.
Господа, мы всего лишь поэты. Стая белых безвредных ворон.

 

rhyme_addict: (Default)

Хоть палатку разбей у отрогов Искусства,
хоть построй там гостиницу типа "Хайатта",
но увы - свято место по-прежнему пусто,
оттого ли, мой друг, что не так уж и свято?!

Ты, пером или кистью ворочать умея,
вдохновлен победительным чьим-то примером,
но увы - если в зеркале видеть пигмея,
очень трудно себя ощутить Гулливером.

И поди распрямись-ка в прокрустовой нише,
где касаются крыши косматые тучи,
а повсюду - затылки Забравшихся Выше
да упрямые спины Умеющих Круче.

Но козе уже больше не жить без баяна;
и звучат стимулятором множества маний
двадцать пять человек, повторяющих рьяно,
что тебя на земле нет белей и румяней.

Будь ты трижды любимым в масштабах планеты
или трижды травимым при помощи дуста -
не стучись в эту дверь и не думай про это.
Сочиняй.
Свято место по-прежнему пусто.

rhyme_addict: (Default)

Хоть палатку разбей у отрогов Искусства,
хоть построй там гостиницу типа "Хайатта",
но увы - свято место по-прежнему пусто,
оттого ли, мой друг, что не так уж и свято?!

Ты, пером или кистью ворочать умея,
вдохновлен победительным чьим-то примером,
но увы - если в зеркале видеть пигмея,
очень трудно себя ощутить Гулливером.

И поди распрямись-ка в прокрустовой нише,
где касаются крыши косматые тучи,
а повсюду - затылки Забравшихся Выше
да упрямые спины Умеющих Круче.

Но козе уже больше не жить без баяна;
и звучат стимулятором множества маний
двадцать пять человек, повторяющих рьяно,
что тебя на земле нет белей и румяней.

Будь ты трижды любимым в масштабах планеты
или трижды травимым при помощи дуста -
не стучись в эту дверь и не думай про это.
Сочиняй.
Свято место по-прежнему пусто.

rhyme_addict: (Default)
I

Как бесцельны и нелепы размышления,
что к полуночи мутируют в терзания,
за отсутствием состава преступления
при наличии состава наказания;
ставший топкою, не помнящею розжига
и огня, непобедимого и ражего,
ты пытаешься гордиться тем, что прожито;
ты пытаешься сродниться с тем, что нажито,
и, не слишком-то довольный результатами,
ты по-прежнему не склонен к революции...

А над серыми осенними закатами
безразлично облака несутся куцые,
демонстрируя своим существованием,
от тебя бесповоротно не зависящим,
до чего твои ничтожны упования,
порожденные сознаньем трезвомыслящим...
Не структурой с привлекательной начинкою
на пороге золотого увядания -
остаешься незаметною песчинкою
в развороченном карьере мироздания.

II

Становиться в чайльд-гарольдову позу надоело. Мне в другой бы малинник, и попробовать громадину-Прозу, Кастанеду превзойдя и Елинек; и словесному предаться раздолью, упиваясь незаслуженным раем, рифму с ритмом отпуская на волю, чтобы скатертью дорожка была им. И охотно с метрономного такта чьи-то души уводя в небо сине, научиться описанию факта, композиции, сюжетной рутине. Про других учиться петь, про другое, про всеобщее, про море и сушу... А себя уже оставить в покое и не рвать на клочья смертную душу. Станет Проза мне медком, карамелью, заменителем кристального света... Всё бы так, да только вот - не сумею. И отчетливо предчувствую это.

III

Просто хобби. И как хобби - невинно. Писанина, вот и всё. Писанина. Прегрешение уставшего "эго". Словоблудие. Попытка побега в те миры, где ты и больше, и ярче, где тебе уже не надобно, старче, золотой русскоязычной рыбёшки и ведущей к процветанью дорожки... Здесь и сухо, и тепло, и, как будто, все слова здесь - и товар, и валюта, день сегодняшний, а также вчерашний, баш на баш, легко срывающий башни. А слова - порой спасают от боли, переводят через минное поле; ослабляют их небесные звуки ощущение бессилья и муки. Расставаясь с оболочкою бренной, ты выходишь за пределы Вселенной; путь отныне твой - искристый и длинный...

Писанина.
Что возьмешь с писанины?!
rhyme_addict: (Default)
I

Как бесцельны и нелепы размышления,
что к полуночи мутируют в терзания,
за отсутствием состава преступления
при наличии состава наказания;
ставший топкою, не помнящею розжига
и огня, непобедимого и ражего,
ты пытаешься гордиться тем, что прожито;
ты пытаешься сродниться с тем, что нажито,
и, не слишком-то довольный результатами,
ты по-прежнему не склонен к революции...

А над серыми осенними закатами
безразлично облака несутся куцые,
демонстрируя своим существованием,
от тебя бесповоротно не зависящим,
до чего твои ничтожны упования,
порожденные сознаньем трезвомыслящим...
Не структурой с привлекательной начинкою
на пороге золотого увядания -
остаешься незаметною песчинкою
в развороченном карьере мироздания.

II

Становиться в чайльд-гарольдову позу надоело. Мне в другой бы малинник, и попробовать громадину-Прозу, Кастанеду превзойдя и Елинек; и словесному предаться раздолью, упиваясь незаслуженным раем, рифму с ритмом отпуская на волю, чтобы скатертью дорожка была им. И охотно с метрономного такта чьи-то души уводя в небо сине, научиться описанию факта, композиции, сюжетной рутине. Про других учиться петь, про другое, про всеобщее, про море и сушу... А себя уже оставить в покое и не рвать на клочья смертную душу. Станет Проза мне медком, карамелью, заменителем кристального света... Всё бы так, да только вот - не сумею. И отчетливо предчувствую это.

III

Просто хобби. И как хобби - невинно. Писанина, вот и всё. Писанина. Прегрешение уставшего "эго". Словоблудие. Попытка побега в те миры, где ты и больше, и ярче, где тебе уже не надобно, старче, золотой русскоязычной рыбёшки и ведущей к процветанью дорожки... Здесь и сухо, и тепло, и, как будто, все слова здесь - и товар, и валюта, день сегодняшний, а также вчерашний, баш на баш, легко срывающий башни. А слова - порой спасают от боли, переводят через минное поле; ослабляют их небесные звуки ощущение бессилья и муки. Расставаясь с оболочкою бренной, ты выходишь за пределы Вселенной; путь отныне твой - искристый и длинный...

Писанина.
Что возьмешь с писанины?!
rhyme_addict: (Default)
Он собирал разбросанные камни,
послушный, словно пони при попоне;
он был заложник снов, как Мураками -
заложник им придуманных японий;
он складывал к сестерцию сестерций,
не пребывал ни в горечи, ни в гневе,
но многотонно падало на сердце
зазубренное злое каждодневье.
Вот так и жил - от вдоха и до вдоха;
вот так и жил - от мая и до мая,
окрестный мир на "хорошо" и "плохо"
в сознании своем не разделяя.
Он прятался от солнечного жара,
чурался риска, пафоса и блефа;
вжимался в сердцевину тротуара,
сливался с монотонностью рельефа.
Он не считал, что можно жить иначе,
и не искал другой и лучшей доли;
он растворялся в воздухе горячем
в часы разбойных праздничных застолий;
и, сам себе играя роль оплота,
бредя путём окраинным, не Млечным,
вставал он ночью
и писал.
Про что-то.

И становился значимым и вечным.
rhyme_addict: (Default)
Он собирал разбросанные камни,
послушный, словно пони при попоне;
он был заложник снов, как Мураками -
заложник им придуманных японий;
он складывал к сестерцию сестерций,
не пребывал ни в горечи, ни в гневе,
но многотонно падало на сердце
зазубренное злое каждодневье.
Вот так и жил - от вдоха и до вдоха;
вот так и жил - от мая и до мая,
окрестный мир на "хорошо" и "плохо"
в сознании своем не разделяя.
Он прятался от солнечного жара,
чурался риска, пафоса и блефа;
вжимался в сердцевину тротуара,
сливался с монотонностью рельефа.
Он не считал, что можно жить иначе,
и не искал другой и лучшей доли;
он растворялся в воздухе горячем
в часы разбойных праздничных застолий;
и, сам себе играя роль оплота,
бредя путём окраинным, не Млечным,
вставал он ночью
и писал.
Про что-то.

И становился значимым и вечным.
rhyme_addict: (Default)
Ветрено. Дождливо. Неприкаянно.
Вечер стянут вязкой пеленой.
И играют в Авеля и Каина
холод с календарною весной.
Никого счастливее не делая:
ни дома, ни землю, ни людей,
морось кокаиновая белая
заползает в ноздри площадей.
Небо над землёй в полёте бреющем
проплывает, тучами дрожа...
И глядит поэт на это зрелище
из окна второго этажа.
По вселенным недоступным странствуя,
он воссоздает в своем мирке
время, совмещенное пространственно
с шариковой ручкою в руке.
И болят без меры раной колотой
беды, что случились на веку...

Дождь пронзает стены. Входит в комнату.
И кристаллизуется в строку.
rhyme_addict: (Default)
Ветрено. Дождливо. Неприкаянно.
Вечер стянут вязкой пеленой.
И играют в Авеля и Каина
холод с календарною весной.
Никого счастливее не делая:
ни дома, ни землю, ни людей,
морось кокаиновая белая
заползает в ноздри площадей.
Небо над землёй в полёте бреющем
проплывает, тучами дрожа...
И глядит поэт на это зрелище
из окна второго этажа.
По вселенным недоступным странствуя,
он воссоздает в своем мирке
время, совмещенное пространственно
с шариковой ручкою в руке.
И болят без меры раной колотой
беды, что случились на веку...

Дождь пронзает стены. Входит в комнату.
И кристаллизуется в строку.
rhyme_addict: (Default)
Не ища себя в природе, в состояньи полутранса мы приходим и уходим, цап-царапая пространство; мы как баги в божьем коде, вырожденцы Средиземья, мы проходим, как проходит беззастенчивое время... Мы заложники рутины, безучастники событий, мы Пьеро и Коломбины, что подвешены на нити; мы на Волге и Гудзоне, дети тусклых революций... Небо тянет к нам ладони, но не может дотянуться...

Мы свободная орава, нам пора бы к Альфам, Вегам... Знаем: больше влево-вправо не считается побегом, и не зырят зло и тупо, не поддавшись нашим чарам, пограничник Карацупа со своим Комнемухтаром... Но привычки есть привычки, всё так страшно и неясно; и в дрожащих пальцах спички загораются и гаснут. Нет "нельзя!", но есть "не надо!..", всюду мнятся кнут да вожжи... Нам бы выйти вон из ряда, но в ряду комфортней всё же...

Всё, что писано в программе, мы узнаем в послесловьи. Остается лишь стихами истекать, как бурой кровью; потому что в наших норах - атмосфера тьмы и яда, потому что в наши поры въелись запахи распада... От Ванкувера до Кушки в двадцать первом шатком веке спят усталые игрушки по прозванью человеки; на бочок легли в коробки фрезеровщик и прозаик, души вынеся за скобки, чтоб не видели глаза их... Недопаханные нивы... Недобор тепла и света...

Лишь одни стихи и живы.
И спасибо им за это.
rhyme_addict: (Default)
Не ища себя в природе, в состояньи полутранса мы приходим и уходим, цап-царапая пространство; мы как баги в божьем коде, вырожденцы Средиземья, мы проходим, как проходит беззастенчивое время... Мы заложники рутины, безучастники событий, мы Пьеро и Коломбины, что подвешены на нити; мы на Волге и Гудзоне, дети тусклых революций... Небо тянет к нам ладони, но не может дотянуться...

Мы свободная орава, нам пора бы к Альфам, Вегам... Знаем: больше влево-вправо не считается побегом, и не зырят зло и тупо, не поддавшись нашим чарам, пограничник Карацупа со своим Комнемухтаром... Но привычки есть привычки, всё так страшно и неясно; и в дрожащих пальцах спички загораются и гаснут. Нет "нельзя!", но есть "не надо!..", всюду мнятся кнут да вожжи... Нам бы выйти вон из ряда, но в ряду комфортней всё же...

Всё, что писано в программе, мы узнаем в послесловьи. Остается лишь стихами истекать, как бурой кровью; потому что в наших норах - атмосфера тьмы и яда, потому что в наши поры въелись запахи распада... От Ванкувера до Кушки в двадцать первом шатком веке спят усталые игрушки по прозванью человеки; на бочок легли в коробки фрезеровщик и прозаик, души вынеся за скобки, чтоб не видели глаза их... Недопаханные нивы... Недобор тепла и света...

Лишь одни стихи и живы.
И спасибо им за это.
rhyme_addict: (Default)
На линованной белой бумаге
вечной жертвой, предложенной Музе,
разлагаются архипелаги
не сложившихся в Слово иллюзий,
что,
надежды держа под пятою,
постепенно и сами прокисли,
обеспечив тебя немотою
и фатальной бескрылостью мысли.
Это, впрочем, обычное дело -
короля снова прЕдала свита...
Всё, что зрело, бурлило, кипело -
перечёркнуто,
стёрто,
забыто
в килотоннах словесного сора...
Для поэта, адепта Искусства
в немоте - нет большого позора,
но и чести в ней тоже не густо.

December 2015

S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930 31  

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 10:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios